Неточные совпадения
Я проворно соскочил, хочу поднять его, дергаю за повод — напрасно: едва слышный стон вырвался сквозь стиснутые его зубы; через несколько минут он издох; я остался в степи один,
потеряв последнюю надежду; попробовал идти пешком — ноги мои подкосились; изнуренный тревогами дня и бессонницей, я упал на мокрую траву и как
ребенок заплакал.
Тут голова старухи клонилась к коленям, чулок выпадал из рук; она
теряла из виду
ребенка и, открыв немного рот, испускала легкое храпенье.
Она
потеряла единственного
ребенка.
— Меня вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что вот, мол, какого человека Россия
теряет… Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы
дитя ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…
— Папашей именует меня, а право на это —
потерял, жена от него сбежала, да и не дочью она мне была, а племянницей. У меня своих
детей не было: при широком выборе не нашел женщины, годной для материнства, так что на перекладных ездил… — Затем он неожиданно спросил: — К политической партии какой-нибудь принадлежите?
Станция называется Маймакан. От нее двадцать две версты до станции Иктенда. Сейчас едем. На горах не оттаял вчерашний снег; ветер дует осенний; небо скучное, мрачное; речка
потеряла веселый вид и опечалилась, как печалится вдруг резвое и милое
дитя. Пошли опять то горы, то просеки, острова и долины. До Иктенды проехали в темноте, лежа в каюте, со свечкой, и ничего не видали. От холода коченели ноги.
Бывали случаи, что
дитя утром умирало на руках нищей, и она, не желая
потерять день, ходила с ним до ночи за подаянием.
Дети, там
теряйте себя совершенно в настоящей, истинной потере самих себя.
Он окончательно заболел скупостью и
потерял стыд: стал ходить по старым знакомым, бывшим сослуживцам своим в ремесленной управе, по богатым купцам и, жалуясь, что разорен
детьми, выпрашивал у них денег на бедность.
Он погордился, погорячился; произошла перемена губернского начальства в пользу врагов его; под него подкопались, пожаловались; он
потерял место и на последние средства приехал в Петербург объясняться; в Петербурге, известно, его долго не слушали, потом выслушали, потом отвечали отказом, потом поманили обещаниями, потом отвечали строгостию, потом велели ему что-то написать в объяснение, потом отказались принять, что он написал, велели подать просьбу, — одним словом, он бегал уже пятый месяц, проел всё; последние женины тряпки были в закладе, а тут родился
ребенок, и, и… «сегодня заключительный отказ на поданную просьбу, а у меня почти хлеба нет, ничего нет, жена родила.
Впрочем, известно, что человек, слишком увлекшийся страстью, особенно если он в летах, совершенно слепнет и готов подозревать надежду там, где вовсе ее и нет; мало того,
теряет рассудок и действует как глупый
ребенок, хотя бы и был семи пядей во лбу.
С нами он теперь совсем простодушен и искренен, как
дитя, не
теряя, впрочем, ни меры, ни сдержанности и не говоря лишнего.
Татарин(садится на нарах и качает свою больную руку, как
ребенка). Старик хорош был… закон душе имел! Кто закон душа имеет — хорош! Кто закон
терял — пропал!..
Ежеминутная опасность
потерять страстно любимое
дитя и усилия сохранить его напрягали ее нервы и придавали ей неестественные силы и как бы искусственную бодрость; но когда опасность миновалась — общая энергия упала, и мать начала чувствовать ослабление: у нее заболела грудь, бок, и, наконец, появилось лихорадочное состояние; те же самые доктора, которые так безуспешно лечили меня и которых она бросила, принялись лечить ее.
Знакомые, состоявшие большею частью из молодых людей, охотно ссужали время от времени радушную маменьку трех молоденьких дочек небольшими субсидиями, не желая
терять знакомства в доме, где они проводили очень весело время. По наружности это была среднего роста весьма почтенная старушка, с претензиями на аристократические манеры и тонкость обращения.
Дети не приносили ей много радостей.
Разговор вообще перешел на религию и, в частности, на вопрос о религиозном элементе в воспитании
детей. Этот элемент, по мнению Короленко, необходим, его требует сама природа
ребенка. Сын Чернышевского воспитывался совершенно вне религии, вот, в том уже возрасте, когда мы начинаем сомневаться и
терять веру, он стал верующим.
Морозов знал князя еще
ребенком, но они давно
потеряли друг друга из виду.
Даже летом исхудалая матка от яиц или
детей не совсем
теряет сочность, мягкость и приятность вкуса.
Для людей, смотрящих на плотскую любовь как на удовольствие, рождение
детей потеряло свой смысл и, вместо того чтобы быть целью и оправданием супружеских отношений, стало помехой для приятного продолжения удовольствий, и потому и вне брака и в браке стало распространяться употребление средств, лишающих женщину возможности деторождения. Такие люди лишают себя не только той единственной радости и искупления, которые даются
детьми, но и человеческого достоинства и образа.
Но знайте: сделав этот шаг,
Всего лишитесь вы!..»
— «Да что же мне еще
терять?»
— «За мужем поскакав,
Вы отреченье подписать
Должны от ваших прав!»
Старик эффектно замолчал,
От этих страшных слов
Он, очевидно, пользы ждал,
Но был ответ таков:
«У вас седая голова,
А вы еще
дитя!
Потеряв нескольких
детей, Фанни Михайловна положительно дрожала за здоровье и жизнь оставшихся в живых сыновей. Между старшим и вторым было девять лет разницы, и в этот-то период она
потеряла пятерых
детей, умерших вскоре после их рождения.
Но в настоящее время королева была в трауре: за неделю до прихода «Коршуна» в Гонолулу королевская чета
потеряла единственного
ребенка и наследника, маленького мальчика: он внезапно умер от солнечного удара.
К описываемому нами времени уже выяснялось блестящее будущее. Петр
терял уважение окружающих и возбуждал к себе недоверие русских; даже враги Екатерины не знали, как отделаться от него. Великая княгиня была лишена даже материнского утешения. Когда у нее в 1754 году родился сын Павел, Елизавета Петровна тотчас же унесла
ребенка в свои покои и редко показывала его ей.
— Ты мое единственное
дитя, Осип! Единственное, что мне осталось от мечты и счастья, которые исчезли, как сон, а взамен явилось разочарование и горечь. Тогда я многое
потерял и все вынес; но если бы мне пришлось
потерять тебя — я не перенес бы этого.
Хворал он долго, и всё время за ним ухаживала Марья Ревякина, посменно с Лукерьей, вдовой, дочерью Кулугурова. Муж её, бондарь, умер, опившись на свадьбе у Толоконниковых, а ей село бельмо на глаз, и,
потеряв надежду выйти замуж вторично, она ходила по домам, присматривая за больными и
детьми, помогая по хозяйству, — в городе её звали Луша-домовница. Была она женщина толстая, добрая, черноволосая и очень любила выпить, а выпив — весело смеялась и рассказывала всегда об одном: о людской скупости.
Впоследствии он был поверенным, главным управителем всех имений и пользовался полною доверенностью Прасковьи Ивановны. Под именем Михайлушки он был известен всем и каждому в Симбирской и Оренбургской губернии. Этот замечательно умный и деловой человек нажил себе большие деньги, долго держался скромного образа жизни, но отпущенный на волю после кончины Прасковьи Ивановны,
потеряв любимую жену, спился и умер в бедности. Кто-то из его
детей, как мне помнится, вышел в чиновники и, наконец, в дворяне.
— Если ты меня еще любишь и помнишь, деточка, то останься всегда со мною, моя Наташа! Я увезу тебя в Тифлис, на мой милый Кавказ, и весь остаток моей жизни посвящу тебе, чтобы вернуть тебе все то, что ты
потеряла,
дитя!
Со всех сторон к яслям наклоняются седые обнаженные головы, суровые лица, всюду блестят ласковые глаза. Вспыхнули бенгальские огни, всё темное исчезло с площади — как будто неожиданно наступил рассвет.
Дети поют, кричат, смеются, на лицах взрослых — милые улыбки, можно думать, что они тоже хотели бы прыгать и шуметь, но — боятся
потерять в глазах
детей свое значение людей серьезных.
К концу царствования Елизаветы Петровны уже выяснилось ближайшее будущее. Петр Федорович
терял уважение окружающих и возбуждал к себе недоверие русских. Даже враги Екатерины не знали, как отделаться от него. Екатерина была лишена даже материнского утешения. Когда родился у нее сын Павел — это было в 1754 году, Елизавета Петровна тотчас унесла
ребенка в свои покои и редко показывала его ей.
Потеряв цыган из виду, она перекрестилась; но заметно было, что какие-то мрачные думы тревожили ее во всю дорогу, и шаги ее, прежде твердые, стали запинаться. Чаще взглядывала она на свое
дитя, еще нежнее прижимала его к груди.
Василий не
терял времени: он не переставал обниматься и чмокаться со всеми, не выключая
детей Петра и собственной жены, с которой год тому назад едва успел познакомиться.
— Я уже говорил тебе, бабушка, что я был большой приятель с Егором, кроме того, у меня тоже была жена и
дети, и я
потерял их… Я плачу, взгрустнувшись по ним… — снова заметил он.
— Я вам за Василия Иваныча отвечу, — подхватил Кузьмичев. — Он в наше товарищество пайщиков поступает. Собственный пароходик у него будет, «Батрак», вдвое почище да и побольше вот этой посудины. Видите, ваш ученик времени не
терял, даром что он из крестьянских
детей.
— Нет, нет, папа, возьми; я скажу, что
потеряла, что у меня отняли соседские
дети.
Я решилась броситься перед ней на колени, отдать ей письмо, которое она
потеряла, и признаться ей во всем: признаться во всех мучениях, перенесенных мною, во всех сомнениях своих, обнять ее со всей бесконечною любовью, которая пылала во мне к ней, к моей страдалице, сказать ей, что я
дитя ее, друг ее, что мое сердце перед ней открыто, чтоб она взглянула на него и увидела, сколько в нем самого пламенного, самого непоколебимого чувства к ней.
В эту минуту я,
ребенок, понимала его насквозь и уже чувствовала, что меня навсегда уязвило это сознание, что я уже не могла любить его, что я
потеряла моего прежнего папочку.
— Неприличное место выбрали, господа, для диспута, — говорили несколько лифляндских офицеров и дворян, благоразумнее других. — Не худо заметить, что мы, провозглашая о правах, нарушили священные права гостеприимства и
потеряли всякое уважение к прекрасному полу; не худо также вспомнить, что мы одного государя подданные, одной матери
дети.
Авдотья Назаровна. И счет годам
потеряла… Двух мужей похоронила, пошла бы еще за третьего, да никто не хочет без приданого брать.
Детей душ восемь было… (Берет рюмку.) Ну, дай бог, дело хорошее мы начали, дай бог его и кончить! Они будут жить да поживать, а мы глядеть на них да радоваться! Совет им и любовь… (Пьет.) Строгая водка!
Оба испугались. Мама, обыкновенная мама, такой живой человек, которого только сейчас нет дома, но вот-вот он придет, — и вдруг похожа на икону! Что же это значит? И вдруг она совсем и не придет: заблудится ночью,
потеряет дом, пропадет в этом ужасном снегу и будет одна звать: «Саша! Линочка!
Дети!..»
Свернул я в лес, выбрал место, сел. Удаляются голоса
детей, тонет смех в густой зелени леса, вздыхает лес. Белки скрипят надо мной, щур поёт. Хочу обнять душой всё, что знаю и слышал за последние дни, а оно слилось в радугу, обнимает меня и влечёт в своё тихое волнение, наполняет душу; безгранично растёт она, и забыл я,
потерял себя в лёгком облаке безгласных дум.
Когда видел народ, что
дети, вспоённые кровью его, — враги ему,
терял он веру в них, то есть — не питал их волею своею, оставлял владык одинокими, и падали они, разрушалось величие и сила их царств.
В одну морозную ночь
дитя ощутило, что отец ее застыл более, чем она сама, и ей сделалось так страшно, что она от него отодвинулась и даже от ужаса
потеряла сознание.
А я-то вот и
потерял, как глупый
ребенок.
— Восемь лет жизни с таким человеком, как покойный муж, мне кажется, дают право на отдых. Другая на моём месте — женщина с менее развитым чувством долга и порядочности — давно бы порвала эту тяжёлую цепь, а я несла её, хотя изнемогала под её тяжестью. А смерть
детей… ах, Ипполит, если бы ты знал, что я переживала,
теряя их!
И точно все люди могут
детей терять, а я один и этого не могу, я непременно должен восстать и кого-то оклеветать, бесстыдно бия себя в грудь; и точно у всех могут быть пожары, лишения имущества, несчастья всякого рода, а один я в этом свете недотрога, священная персона.
Иван (возмущён). Они? Они мне судьи?
Дети, кровь моя? Чёрт знает, что ты говоришь! Как же они смеют упрекнуть отца, который ради них пошёл служить в полицию? Ради них
потерял… очень много и наконец едва не лишился жизни…
— Знаю, что вы давно стыд-то
потеряли. Двадцать пятый год с вами маюсь. Все сама, везде сама. На какие-нибудь сто душ вырастила и воспитала всех
детей; старших, как помоложе была, сама даже учила, а вы, отец семейства, что сделали? За рабочими не хотите хорошенько присмотреть, только конфузите везде. Того и жди, что где-нибудь в порядочном обществе налжете и заставите покраснеть до ушей.
И им это удается: говорят, что они брызгают кровь по ветру, и оттого на людях выступают прыщи и сыпи, гноятся глаза, пухнут подшейные железы и гниет в глотках; они капнут каплю крови на землю, и подымется мошкара, которая точит все огурцы и дыни и набивается
детям во рты и в глаза, и все огурцы и дыни пропадают и тлеют, и цыплята, которые их наклюются, — шелудивеют,
теряют перья и зачичкаются, а у людей глаза заслезятся и станут слепнуть…
Тело столпника уже так исхудало, что его могла сдержать тонкая и полусгнившая веревочка. Она, правда, потрескивала, но Ермий этого не испугался: он благополучно стал на землю и пошел, колеблясь как
ребенок, ибо ноги его отвыкли от движения и
потеряли твердость.
Дитя мое нежное, золотая головушка, схоронила ты в чарке моей свою слезинку-жемчужинку, да по ней не стерпела, тут же сто пролила, словцо красное
потеряла, да горем-головушкой своей похвалилася!